Лобготт Пипзам (lobgott) wrote,
Лобготт Пипзам
lobgott

Category:

Петровское и его обитатели (часть первая)


ПЕТРОВСКОЕ И ЕГО ОБИТАТЕЛИ
в воспоминаниях, анекдотах, мистификациях, стихах и картинках





Князь Иван Петрович Тюфякин в 1763 году унаследовал от отца село Ковша и деревню Среднюю, что близ Алексина Калужской губернии. На высоком берегу Оки им был построен каменный дом и разбит сад. Названо имение было Петровским. Первое упоминание Петровского относится к 1776-1778 годам: «Селцо Петровское и деревня Ковшина князя Тюфякина. В том селце дом господской каменной, при нем сад нерегулярной с плодовитыми деревьями разных родов, с коих плоды сбираются для господского обиходу» (Полное экономическое примечание Калужского наместничества Тарусского уезда).




ТЮФЯКИНЫ

Иван Петрович Тюфякин (1740-1804). Камер-юнкер. Действительный камергер (1793). Действительный тайный советник (1801). Прокурор Канцелярии от строений государственных дорог (упразднена в 1780 году). Командир императорских московских дворцов и садов (известно, что князь Тюфякин занимался строительством Екатерининского дворца в Москве). При Павле I - капитан замка Кремлевского и Слободского дворца.

Был депутатом в Комиссии для составления нового свода законов (Уложения), кое депутатство было передано ему Борисом Васильевичем Голицыным за слабостию здоровья.


Его сын - Тюфякин Петр Иванович (1769-1845). Действительный камергер, гофмейстер (с 1816 года), директор Императорских театров (1819-1821). Последний представитель рода князей Тюфякиных.

Был женат на Екатерине Осиповне Хорват, которая умерла от простуды двадцати пяти лет отроду. Ф.Ф.Вигель писал: «Многие сделались тогда жертвами несогласия климата с одеждой. Между прочим, прелестная княгиня Тюфякина погибла в цвете лет и красоты».

8 апреля 1812 года был назначен вице-директором Императорских театров, а с 1819 года он директор Императорских театров.

Тот же Вигель вспоминает: «В самом главном управлении театральном произошла тогда большая перемена. Вместе с князем Голицыным при Павле сослан был в Москву другой камергер, находившийся при наследнике, князь Петр Иванович Тюфякин, и вместе с ним был вызван по воцарении Александра. Как в характерах обоих князей-камергеров, так и в степени доверенности к ним государя была великая разница. Голицын был человек добродушный, отменно веселый, но степенный и смолоду склонный к набожности. Тюфякин был скучен, несносен, своенравен и знал одни только чувственные наслаждения. Видя себя обманутым в надежде сделаться любимцем царя, он с досады поселился в Париже и выезжал из него только во время разрыва Наполеона с Россией, впрочем, не возвращаясь в нее. В начале 1812 года для русских и в Европе уже не было места; во внимание к прежней если не службе, то преданности, государь наградил воротившегося в отечество блудного Тюфякина званием гофмейстера при дворе и вице-директора театральных зрелищ. В конце 1814 года Александр Львович Нарышкин должен был сопровождать императрицу Елисавету Алексеевну во время заграничного ее путешествия и, находя, что без французской труппы ему нечего делать, сохраняя звание главного директора, все управление свое передал в руки Тюфякина, а тот из них его более уже не выпускал. Каждому свое: в удел Голицына поступила церковь, Тюфякину достался театр».

М.И.Пыляев описывает такой анекдот: «Ненависть к французам, в год войны, в народе была чрезвычайно сильна. Много людей пострадало за то только, что не оставило обыкновения говорить на улице по-французски. Простой народ останавливал таких господ, подозревал их в шпионстве и передавал в руки полиции. Чуть-чуть за такую привычку говорить по-французски не поплатился жизнью директор петербургских театров, князь Тюфякин, заговоривший в Казанском соборе, во время обедни, со своим знакомым на этом ненавистном в то время языке. Только находчивость и распорядительность ловкого полицейского офицера спасла жизнь князя. Он пробился сквозь толпу и учтиво попросил князя Тюфякина последовать за ним к главнокомандующему, графу Вязьмитинову. Князь повиновался, и несколько сот людей последовали за ним в Большую Морскую. Толпа эта беспрестанно возрастала дорогою; все твердили, что поймали важного шпиона. Неприязненное и враждебное расположение толпы на дороге все увеличивалось, и без полицейского конвоя едва ли князь остался бы жив. Граф избавил князя от печальных сцен, выпустив его из других ворот и выслав к народу полицеймейстера Чихачева с объяснением, что приведенный человек вовсе не шпион, а русский князь».

Василий Андреевич Жуковский упомянул Петра Ивановича в своих стихах:

Князь Тюфякин нес на закорках Театр, и нещадно

Кошками секли его пиериды, твердя: не дурачься.

Из письма В.Л.Пушкина к П.А.Вяземскому от 18 августа 1819 года: «Главный директор Российских театров кн. Тюфякин находится здесь, и камергер Майков у него днюет и ночует. По приезде своем в Москву Тюфякин приказал обить ложу директорскую шелковой материей; вот единственная перемена, которая в нашем театре воспоследовала». И далее: «Французская труппа, которую ожидают в Петербурге, начнет в сентябре свои представления, и я думаю, что многие варшавские актеры туда переедут. Тюфякин мне сказывал, что все ложи взяты и что это дело пойдет хорошо».

При перестройке Большого каменного театра «тогдашний директор, князь Тюфякин, для умножения прибыли требовал, чтобы его как можно более возвысили» (Ф.Ф.Вигель).

Руководителем Тюфякин был, видимо, жёстким и даже жестоким.

Известен его конфликт со знаменитой актрисой Екатериной Семёновой, которая «по назначении директором театров князя Тюфякина не вынесла его грубости и резкости и покинула службу (1820); но она не могла жить без сцены, участвовала в любительских спектаклях и через два года, когда место Тюфякина занял Майков, снова выступила на сцене».

В письме от 6 мая 1820 года барон Штейнгейль пишет: «Забыл сказать, что Тюфякин иначе не дозволил явиться Кара­тыгину в бенефис отца его на сцену, как с тем, чтобы он четыре раза сыграл в пользу дирекции - и он скоро будет играть роль Эдипа царя, в траг. соч. Грузинцева. Когда же обязанность свою выполнит, то на три года еще останется без действия, и очень благоразумно!»

Ф.Ф.Вигель: «По каким-то несогласиям с Тюфякиным Шаховской оставил служение в театральной дирекции, но сохранил на нее большое влияние, ибо актеров и актрис, воспитанников и воспитанниц один учил декламировать и для них один почти писал пиесы… Недочеты, передержки наделали князю Тюфякину много неприятностей, которые и его понудили оставить главную дирекцию».

Ю.А.Дмитриев пишет про Мочалова, известного артиста того времени: «В 1819 году обратился в Дирекцию Императорских театров с просьбой разрешить ему, вместе с сыном и дочерью, временно покинуть московскую сцену, с тем, чтобы они могли гастролировать в провинциальных театрах. Казенного жалования им не хватало даже для скромной жизни. В этой связи управляющий московской театральной конторой А.А.Майков доносил в Петербург Директору Императорских театров князю Тюфякину, что Мочаловым выехать не на что, да и кредиторы их из Москвы не выпустят. Но если, все-таки, они покинут московскую сцену, то Дирекция не даст им никаких гарантий, что по возвращении они будут приняты обратно. И это в то время, когда С.Ф. Мочалов занимал положение первого актера, а его сын подавал большие надежды. Тюфякин распорядился, если, все-таки, Мочаловы будут натаивать, их рассчитать, но ни в коем случае не прибавлять им жалования. В результате в московском театре Мочаловы остались на прежних условиях».

Евдокия Яковлевна Панаева в своих воспоминаниях приводит слова Мартынова о П.И.Тюфякине: «Осталось предание при театре, как ваш отец, в своей молодости, хотел проучить директора Тюфякина, который вздумал разговаривать с ним на «ты». Тюфякин спрятался в ложе, когда ваш отец побежал за ним. Как только ваш отец заявил, что он оставляет сцену, то несколько артистов тоже объявили, что не желают оставаться при таком директоре. Тюфякин при всех артистах извинился перед вашим отцом и сделался вежлив».

В 1821 на посту директора Императорских театров Тюфякина сменяет Аполлон Александрович Майков. Но и после отставки Тюфякин не остается в стороне от театральной деятельности. В частности, в 1822 году Тюфякин подписывает контракт с артистом и педагогом-балетмейстером П.Бодри как официальный представитель Императорских театров.

Александра Михайловна Каратыгина вспоминала о знакомстве с актерами «Комеди Франсез» в сезон 1822-23 годов: «В Париже нашли мы бывшего директора князя П.И. Тюфякина, который принял во мне живое участие и лично познакомил с знаменитыми: Тальма, г-жами Дюшенуа, Жорж и Марс. Нередко князь водил нас по окончании спектакля, в котором Тальма исполнял одну из своих лучших ролей, к нему в уборную, где собирались первые артисты того времени…».

А.И.Тургенев (Дневник, декабрь 1826 года): «Кн. Тюфякин, царедворец юного Александра, который доживает бесплодный век свой в праздности парижской».

Парижское сибаритство Тюфякина не раз упоминается в «переводе с французского», выпущенном в 1933 году в издательстве «Academia» под названием «Письма и записки Оммер де Гель». Впрочем, вскоре выяснилось, что письма-то липовые, это всего лишь литературная мистификация. Автором её был Павел Петрович Вяземский, сын известного поэта П.А.Вяземского. Что касается Тюфякина, то, скорее всего, описания связанных с ним событий основаны на рассказах Петра Андреевича Вяземского, хотя и сильно утрированны. Многие факты, упомянутые в «Письмах» подтверждаются другими источниками.

Итак, Оммер де Гель:

10 ноября 1833 года:

Между массой людей, которые толпились предо мною, я заметила одного старичка, который мне попадался под ноги. Я спросила герцога: кто он такой? Он мне ответил:

- Князь Тюфякин. Любовник m-lle Марс.

- Да я его знаю, это мой друг, мы вместе ходили по Флоренции.

Герцог подвел меня к нему. Он очень обрадовался, когда узнал меня, и не верил глазам: так я выросла и похорошела. Герцог передал меня старому князю, который повел меня в ложу матери, рассыпаясь мелким бесом. "Я послезавтра выхожу замуж за нежно любимого человека", - сказала я ему. Он, вообрази, от ревности совсем побагровел и почти задохся oт удушливого кашля; я с ним остановилась у одной ложи, чтобы дать ему отдохнуть. Он просил пригласить мать на вечер, но что-то очень морщился и взялся провести в ложу, но остановился, задыхаясь.

- Послезавтра, до свидания, я непременно буду у вас с моей матушкой, хоть на час времени.

Он давал вечер, на котором мне хотелось побывать. В это время подходил Демидов и взялся провести в ложу. Тюфякин жадно следил глазами за нами. Я часто осматривалась. Ты скажешь, как это все глупо; знаю, мой друг, но что же делать? Я быстро прошла в ложу, взяла мой маленький перламутровый бинокль и устремила мои взоры к ложе, где я его оставила. Он смотрел на меня с видом возбужденного сатира, лицо его засияло очень непривлекательной, старческой улыбкой. Мне было весело глядеть на него. Право, забавно кокетничать и с стариками, а пахнет сотнями тысяч. Когда я насладилась его увлечением, я отошла в угол ложи и начала вести разговор с Анатолем, посматривая во все стороны и направляя мой бинокль на моего старика.

11 ноября 1833 года:

Раздеваясь, мне подали записку от Тюфякина. Я пробежала письмо, сильно пахнувшее пачули или вербеной, трудно разобрать. Я духов не терплю, и у меня едва голова опять не разболелась. Он мне писал: "Я разошелся с престарелой кокеткой и теперь мысленно у ног моей юной прелестницы и все, что имею, приношу к обворожительным вашим ножкам. Я всю ночь не спал и болен. Доктор запретил выходить. Я весь день дома. Заезжайте хотя на минутку". При этом включено было условие нотариальным порядком, в коем я приглашалась директрисой театрального училища. Я отдала моей девушке коротенькую записку: буду вечером около девяти часов.

В девять часов я застала Тюфякина не на шутку больного. Он мне объявил, что расстался с m-lle Марс; только тогда я позволила взять мои ноги в свои руки и тешиться ими сколько душе угодно. Не правда ли, я хорошо сделала? Что тут еще с церемониями, да вдобавок - он совершенный старик.

На прощанье Тюфякин мне сказал, что его большой каменный дом в Москве купил какой-то профессор Погодин совершенно за бесценок.

- Ну, теперь пригодилось; я уже распоряжусь и внесу деньги на ваше имя, на текущий счет. Деньги только что переведены в Париж. Это вам на булавки.

(А вот что пишет 29 апреля 1830 года M.П.Погодин С.П.Шевыреву «Поздравь меня на новоселье, любезнейший Степан Петрович! я купил дом и совсем уже в него перебрался и разобрался, и пишу теперь к тебе с высокого Парнаса, с которого виды на несколько верст кругом. Приезжай - кабинет для тебя чудо. - Не знаю, как удастся мне эта спекуляция? Вот в чем дело. Дом на прекрасном месте (князя Тюфякина, где был пансион Перне), на стрелке четырех улиц (двух частей Мясницкой, переулков Златоустенского и Лубянского), большой, каменный, с верными жильцами. Указал мне его мой приятель Юрцовский, кондитер и любитель литературы. Я тотчас отнесся к князю, который живет в Париже, и он, не получая никакого дохода от дурного управления, согласился, при посредстве Новосильцовых, уступить мне его за 31000 р., - между тем как в дому несгораемого материала: камня, земли и железа, больше этой суммы».)

25 декабря 1833 года:

Я увезла с собой Полину на пятнадцать дней. Мы сегодня танцуем у Тюфякина. Я увожу Полину каждую субботу вечером. Она у меня гостит до утра понедельника. Когда бал у Тюфякина, то я отвожу ее во вторник.

22 августа 1834 года:

Мы получили приглашение в Нельи. Вообрази, какая радость! Тюфякин приободрился; он все время занимался моими туалетами, которые мы взяли с собой. Я помещена буду в самой башне, известной под именем Радоде, Тюфякин - в парке, в Голландском доме, расположенном в полуверсте или еще ближе.

Князь утопает среди королевских милостей и очень мил. Я очень начинаю любить старика и оценивать его достоинства.

Я ужасно задолжала и не знаю, как быть. Я должна сорок тысяч франков, не поможет ли твой отец? Впрочем, не говори ему ни слова о деньгах, я постараюсь занять у Тюфякина или займу у Ротшильда, что то же самое.

20 октября 1834 года:

Я намерена устроить спектакль ко дню рождения герцога. Тюфякин говорит, что так в России водится. Ну и отлично.

5 ноября 1834 года:

Тюфякин всех русских принимает очень радушно. Он рад тому, что я впускаю их в мои гостиные, и нимало не неволит меня.

28 февраля 1835 года:

У нас балы начинаются. Тюфякин решился давать каждые две недели бал, или, скорее, вечеринку. У нас будет всего сто приглашенных, и, разумеется, я приглашу самые выгодные для тебя партии.

2 марта 1835 года:

Когда я вошла в гостиную в сопровождении моей матушки, только что приехавшей из Лиона, я нашла Тюфякина с Александром Тургеневым и графиней Сиркур; за мной вошел Морни. Разговор шел, но не очень оживленный. Подали завтрак, и моя мать живо овладела, по обычаю своему, разговором. Тургенев говорил непринужденно о камерах, горячился, говоря о свободе и о правах народа. Тюфякин, желавший переменить разговор, который принимал характер политический, спросил Тургенева: "Все ли по старому порядку у вас порют на святой Руси?" Сожалел, что таскать мальчика за волосы для него составляет как бы вторую привычку. Графиня Сиркур, смеясь, говорила, что две-три оплеухи за неудачный ответ горничной ей не в диковинку, когда она в России, а когда во Франции, то воздерживается, потому что это слишком дорого обходится. Тюфякин соглашался с обоими и жаловался, что он давно не бывал в России, но хорошие привычки помнит и уважает. Мы от чистого сердца смеялись.

1 апреля 1835 года:

Тюфякин мне подарил четверку лошадей, выписанных с его завода, находящегося где-то в Азии, в Симбирске.

19 августа 1835 года:

Теперь пишут, что действительно князь Сергий наследник и что на имение Тюфякина наложено запрещение по причине его мотовства. С чем же я буду? Хорошо, что у меня не одна струна на моей гитаре.

19 мая 1836 года (князю Петру Ивановичу Тюфякину):

Я тебе отсылаю Луизу Meйep, зная, что она тебе нужна. Она мне приготовила двадцать девушек, принадлежащих к венским кордебалетам. Я выбрала из них восемь и одну девятую собственно для себя. Ты улыбаешься, мой старый сатир? Но, право, напрасно.

Как бы ты порадовался этим маленьким гуриям! Старше пятнадцати лет нет ни одной. Вот бы моему коту славная была бы масленица! Но тебе нужен отдых, и особенно в денежном отношении. Я у тебя брать не хочу ни копейки. Я приеду к тебе в Компьен. Прикупи кстати две маленькие лачужки, которые отделяют зады наших поместий. Нежно тебя обнимаю.

Вся твоя Адель.

29 октября 1840 года:

Недаром я его назвала Бюльбюль, что обозначает по-татарски соловья. Это новое светило, которое возвысится и далеко взойдет на поэтическом горизонте России. Его выслали на Кавказ за дуэль с Эрнестом или Проспером Барантом. (Они оба бывали на моих балах у Тюфякина.) Лермонтов был в близких отношениях с княгиней Щербатовой; а дуэль вышла из-за сплетни, переданной г-жою Бахарах. Я с г-жой Бахарах познакомилась в Вене в 1836 году. Она очень элегантная и пребойкая женщина. Этому будет четыре года. Боже мой, как время идет!

Январь 1841 года:

Напиши мне, что ты знаешь об отеле Кастелан, в улице Сент-Оноре. Говорят, что в нем устроилась дамская академия. Собрались в аванзале, перед театральной залой; завтрак был великолепен. Потребовали самую молодую; явилась дочь графа, вышедшая замуж за маркиза Кондати. Браво! Запиши меня в члены. Я напишу Тюфякину, чтоб он внес деньги за пожизненный билет. Надеюсь, что не откажут. Вам деньги нужны.

13 июля 1842 года (князю Тюфякину):

Сама королева о тебе заботится. Она мне поручила своих младших сыновей. "Не правда ли, вы будете с ними тоже любезны, и князь Тюфякин посмотрит на это сквозь пальцы?" Не всякому, кто захочет, удается быть рогоносцем. Я возьмусь тебе ставить рога; оно, говорят, очень приятно. За тобой все ухаживать будут. Королевская фамилия сопровождает его тело пешком до Нельи. Я уклонилась: мои бедные ножки не выдержали бы; я должна их сохранить для тебя одного. Я должна заехать домой, чтобы надеть траур. Не пугайся, когда ты меня увидишь всю в черном; мне черное всегда к лицу, и я рада случаю носить траур, только не по тебе. С ног до головы твоя Адель.

Март 1845 года:

В ночь с 3 на 4 марта Тюфякин скончался. Я была при последних минутах и три дня не отходила от его постели.

А вот запись в записной книжке Вяземского-старшего: «Верон, французский писатель и содержатель парижской оперы, рассказывает в Записках своих, что он посетил князя Тюфякина в день смерти его. Князь очень страдал и страданиями был ослаблен. Завидев Верона, он с трудом выговорил: “А Плонкет танцует ли сегодня?” Вот, можно сказать, автонадгробное слово, которое произнес над собой наш соотечественник, впрочем, человек любезный, бывший некогда директором императорских театров в России. Он провел последние годы жизни своей в Париже. Когда русским приказано было выехать из Парижа, Поццо-ди-Борго исходатайствовал у императора Николая позволения ему оставаться в нем, по причине болезни. Впрочем, он был, в самом деле, здоровья очень плохого. Посол приглашает его однажды на обед. Князь находит под салфеткой прибора своего высланное из Петербурга разрешение оставаться бессрочно в Париже. Князь так и вскочил со стула от удивления и радости. Дом его парижский был очень гостеприимен для туземцев и для заезжих земляков, что не всегда бывает…»




На время парижского периода Тюфякина имение Петровское было передано в управление князю Василию Васильевичу Долгорукову, шталмейстеру, старшему члену комитета «для решения высших театральных вопросов».


Следующими владельцами Петровского были супруги Ромейко-Гурко.

P.S. Картина В.Федосова была честно украдена с a-petrovka.narod.ru.

Tags: алексин, петровское, тульская область, тюфякин иван петрович, тюфякин петр иванович
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments