Лобготт Пипзам (lobgott) wrote,
Лобготт Пипзам
lobgott

Categories:

Провинциалы в Москве






        Часто, ходя по Москве, встречаешь странные экипажи, как то: брыки, тарантасы 17 столетия, огромныя полинялыя кареты на высоких рессорах и возки в роде курятников; в этих-то ковчегах, вваливаются в Москву иногородные помещики, обыкновенно появляющиеся в Столицу по первому зимнему пути, для залога и перезалога своих имений, для взноса процентов, для отдачи в ученье детей и людей, для приискания мамзелей и гувернёров, для закупки вина в деревню у Дюлу и у Копосова, для окопирования себя и своих взрослых дочек и для вывоза их, как они выражаются, в большой свет. Вот причины, заставляющая их в таком множестве наводнять Столицу, и по которым Москву, можно уподобить нескольким провинциальным городам, из разных концов России сколоченным вместе; вот причины, по которым, при трескучем 30-ти градусном морозе Москвы, часто поражают ваше внимание, страшныя енотовыя и медвежьи шубы, гороховаго и светло-сераго цвета, от холода наших столбовых. Тут вы встречаете на безрессорных запятках странной кареты, удивительныя гербовыя ливреи и ветхия треугольныя шляпы, надетыя поперег дороги на плешивые затылки старых и грязных лакеев в окнах карет, видите круглыя, свежия, румяныя лица красавиц внутренних губерний, перед которыми природныя Московския щеголихи, гордятся своею интересною бледностию, называя их здоровый цвет лица, coulear du mauvais genre; между тем как эти хорошенькия гостьи здоровы совсем не от того, что оне — mauvais genre, но от того, что в тихой, семейной жизни, под попечительным крылом родителей-пеликанов, занимающихся шести-польным хозяйством, солодовнями и винокурнями, до них не коснулось еще заразительное дыхание страстей, и детския мечты их еще не взбуровлены ни страшными грёзами, ни чтением соблазнительных романов, ни слишком вольным волокитством Московских Европейцев, которые говоря, часто неопытной девушке, пошлыя глупости, выбранные из безнравственных повестей, иногда увлекают ее, сбивают с толку, приучают верить, что он и она самые несчастные страдальцы в этом мире, тогда как и тень несчастия, еще не коснулась их: от того, что деревенская девушка не проводит безсонных ночей на бале и не злится без памяти, когда ей откажут в обновке, или не повезут в театр, что часто делает Московская Европейка.
        Удивительное затруднение находят в Москве, приезжие семейные помещики, в приискании себе по-месячно квартир с мебелью; хозяева обыкновенно прижимают их, и они часто платят страшныя деньги, в сравнении с постоянными жителями Столицы; но как бы то ни было, прожив несколько дней в гостиннице Шора, Шевалдышева, Лейба, иные по беднее и по расчетливее — на подворьях за Москвой рекой, они наконец устанавливаются и таким образом, окончив свою волжировку принимаются за жуировку. Делают визиты знакомым, отправляются в Ряды, на Кузнецкий мост, покупают, мотают, иногда не-хотя, чтоб не отстать от столичных; рыскают по конторам, толкутся в Опекунском Совете, в Гражданской Палате, смотрят зверей, оптическия путешествия по комнатам, посещают театр, и наконец побывав на хорах Российскаго Благороднаго Собрания, и высмотрев там одеяния Московских красавиц, они после тщательных совещаний в своей семье, решаются наконец вывезти дочек. Войдя в залу Собрания, несмотря на все попечения нежных родителей и мадамов Кузнецкаго моста, вы всегда узнаете провинциалок по необыкновенной пестроте наряда, по какой то принужденности в манерах, по безобразно-сшитому фраку или по странному, давно-минувших лет мундиру почтеннаго батюшки, который толпится около своей дочки, в то время, когда она танцует контр-дансы с Московским студентом. Московская девушка в Благородном Собрании, в маскераде или на бале, считает что она у себя дома; ей знакомо все общество, она развязна и непринужденна, а о своем туалете заботится столько, сколько требует женское кокетство. Но прибывшее дитя Юга, смотрит на вечер Благороднаго Собрания в Москве, как на что-то чудное, высокое; об этом вечере она мечтала несколько лет, и вы мне не поверите, что спускаясь со ступенек в залу, она дрожит, колени ея подгибаются. Ей кажется, что все глаза устремлены на нее одну, что всякой угадывает ея мысли, подстерегает каждое движение. Если она мила собою, то еще получает некоторую бодрость свойственную всем хорошеньким; но если — просто незаметная блондинка, с неопределенным цветом глаз и лица, если она чувствует преимущество других над собою, то очарование ея бывает скоро разрушено. Она видит ясно, как ловкий Гвардеец, спешит поймать улыбку Московской красавицы, которая ему приветливо махнула своим веером, и как он пробираясь в тесноте, мимо приезжей из провинции, неосторожно мнет ея цветы и гирлянды, купленныя иногда с такими упреками, расчетливой маменькой. Но вот гремит на хорах живой вальс! Московская львица, легкая как пух, перелетает от одного юноши, к другому; то вихрем несётся она с ловким гвардейским Кирасиром, в огромных ботфортах, то небрежно облокачивается на плечо молоденькаго Камерюнкера, у котораго весь мундир облит золотом, между тем как к уездной барышне, охорашиваясь, пробирается пехотный офицер, или какой нибудь чиновник, в пестром жилете, протягивает свою руку в широкой и повычищенной хлебом, перчатке. Она идет с ним вальсировать, но этот чиновник танцует плохо, не описывая в своем флегматическом вальсе, обставленнаго злыми наблюдателями круга, неловко проводить он по нем только хорду, и не добравшись до места, кончает свой тур, сбитый почти с ног, локтем бойкаго кавалериста, который в это время пронёсся мимо него стрелою. Уездная девушка, постигает преимущества девиц, имеющих большое знакомство от постоянной жизни в городе, от обедов и балов их родителей, — видит, как она убита, часто однеми мнимыми преимуществами и возвращается домой, мало довольная собою. Но как бы то ни было, она видела Собрание, слышала плохую оперу; возвратясь в свой родной уголок, она там будет львицею; там в свою очередь она блеснет перед дочерью Исправника и Городничаго. Эти то мечты немного убаюкивают ея обиженное самолюбие и придают душе твердость, переносить тяжкую, участь непримеченной в огромном столичном обществе.
        При наступлении великаго поста, помещики, окончивши маленькия дела свои, побывавши везде, где только требовали и нужды и любопытство, осмотревши Грановитую Палату и большой Ивановский колокол, кондитерскую лавку Люке и магазины Майкова и Доброхотова, посетивши клубы, ученых блох, многия панорамы, диорамы и косморамы; насмотревшись на опыты черной магии, кормление змия и на разныя метаморфозы, которыми Москва постоянно изобилует, они уезжают восвояси, крехтя от издержек, зевая от пустоты, оставшейся на сердце. Но не всегда эта пустота остается в сердцах их молоденьких дочек, и кто знает, быть может как часто, уездная красавица вертится в постеле и плачет тихонько по ночам, о том что она на веки разлучена с хорошеньким студентом, или с каким нибудь армейским поручиком, который танцовал с ней зимою, и рассказывая о трудностях своей службы, между прочим делал глазки, и иногда строил удивительныя куры!


"Очерки московской жизни", 1842 год.


Tags: 1842 год, москва
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments