Лобготт Пипзам (lobgott) wrote,
Лобготт Пипзам
lobgott

Category:

Про Москву


         Санкт-Петербург пошел от Невского проспекта, от циркуля, от шахматной доски.
         Москва возникла на холмах: не строилась по плану, а лепилась.
         Питер — в длину, а она — в ширину.
         Росла, упрямилась, квадратов знать не знала, ведать не ведала.
         Посад к посаду, то вкривь, то вкось, и все вразвалку, медленно, степенно.
         От заставы до другой, причудою, зигзагом, кривизной, из переулка в переулок, с заходом в тупички, которых ни в сказке сказать, ни пером описать.
         Но все начистоту, на совесть, без всякой примеси, без смеси французского с нижегородским, а так, как Бог на душу положил.

         Только вслушайся — навек запомнишь!
         — Покровка. Сретенка. Пречистенка. Божедомка. Петровка. Дмитровка. Кисловка. Якиманка.
         — Молчановка. Маросейка. Сухаревка. Лубянка.
         — Хамовники. Сыромятники. И Собачья Площадка.
         И еще не все: Швивая горка. Балчуг. Полянка. И Чистые Пруды. И Воронцово поле.
         — Арбат. Миуссы. Бутырская застава.
         — Дорогомилово... Одно слово чего стоит!
         — Охотный ряд. Тверская. Бронная. Моховая.
         — Кузнецкий Мост. Неглинный проезд.
         — Большой Козихинский. Малый Козихинский. Никитские Ворота. Патриаршие Пруды. Кудринская, Страстная, Красная площадь.
         Не география, а симфония!
         А на московских вывесках так и сказано, так на вечные времен и начертано:
         — Меховая торговля Рогаткина-Ежикова. Булочная Филиппова. Кондитерская Абрикосова. Чайная-развесочная Кузнецова и Губкина. Хлебное заведение Титова и Чуева. Молочная Чичкина. Трактир Палкина. Трактир Соловьева. Астраханская икра братьев Елисеевых.
         — Грибы и сельди Рыжикова и Белова. Огурчики нежинские фабрики Коркунова. Виноторговля Молоткова. Ресторан Тестова. «Прага» Тарарыкина.
         — Красный товар купцов Бахрушиных. Прохоровская мануфактура. Купца первой гильдии Саввы Морозова главный склад.
         И уже не для грешной плоти, а именно для души:
         — Книжная торговля Карбасникова. Печатное дело Кушнерева. Книготорговля братьев Салаевых.
         А там, за городом, за городскими заставами, будками, палисадами, минуя Петровский парк, — Яр, Стрельна, Самарканд.
         Живая рыба в садках, в аквариумах, цыганский табор прямо из «Живого трупа».
         У подъездов ковровые сани, розвальни, бубенцы, от рысаков под попонами пар идет, вокруг костров всякий служилый народ греется, на снегу с ноги на ногу переминается.
         Небо высокое, звездное; за зеркальными стеклами, разодетыми инеем, морозным узором, звенит музыка, поет Варя Панина, Настя Полякова, Надя Плевицкая.
         Разъезд будет на рассвете. Зарозовеют в тумане многоцветные купола Василия Блаженного; помолодеет на короткий миг покрытый мохом Никола на Курьих ножках; заиграет солнце на вышках кремлевских башен.
         И зелено-бронзовые кони барона Клодта над фронтоном Большого театра обретут свой четкий, утренний рельеф.
         А на другом конце города, — велика, широка Москва, все вместит, все объемлет, — за другими оградами, рогатками и заставами, от хмельного тяжелого, бредового сна проснется на жестких нарах по-иному жуткий, темный и преступный мир, тот самый Хитров рынок, который никем не воспет, хотя и весьма прославлен.
         И, вот, поди, разберись!.. Москву, как Россию, не расскажешь, не объяснишь.
         А только одно наверняка знаешь и внутренним чутьем чувствуешь:
         — Петербург — Гоголю, Петербург — Достоевскому.
         Болотные туманы, страшные сны, вещее пророчество:
         — Быть Петербургу пусту.
         А грешной, сдобной, утробной Москве, с часовнями ее и с трактирами, с ямами и теремами, с нелепием и великолепием, темной и неуемной, с Яузой, и Москва-рекой, и с Замоскворечьем купно — все отпустится, все простится.
         — За простоту, за широту, за размах великий, за улыбку ясную и человеческую.
         За московскую речь, за говор, за выговор.
         За белую стаю московских голубей над червленым золотом царских теремов, часовенок, башенок, куполов.
         А пуще всего за здравый смысл, а также за добродушие.
         В Петербурге — съежишься, в Москве — размякнешь.
         И открыл ее не Гоголь, не Достоевский, а стремительный, осиянный, озаренный Пушкин.

                                                      «Мое!» — сказал Евгений грозно,
                                                      И шайка вся сокрылась вдруг...

         Шарахнулись в сторону, попятились назад и мертвые души, и бесы.




Дон-Аминадо "Поезд на третьем пути"


Tags: дон-аминадо (шполянский аминодав пейсахо, москва
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments