Лобготт Пипзам (lobgott) wrote,
Лобготт Пипзам
lobgott

Category:

1919 год. Петроград


                   25 июня [1919 года]

          Чтобы добраться до почтамта, мне нужно полтора часа, да обратно столько же.
          Из них на трамвай уходит всего двадцать минут. Но мучительно медленно, шаг за шагом, плетусь от дома до трамвайной остановки, а потом от Михайловской площадки до почтамта. Прихожу разбитая, усталая до невозможности. А тут еще надо смеяться, шутить, а то подумают, что я голодная.
          И чем дальше, тем труднее становится выдерживать себя. Если бы они знали! Какая мука отвечать такой же шуткой на их бессмысленные, глупые шутки. Ведь сердце болит. В голове пусто. В желудке — тоже.
          А сегодня не выдержала. Голод сломал меня.
          Пришла особенно усталая. Не могла даже поздороваться. Села за стол и сразу же обмякла, обвисла. Закрыла глаза руками и положила голову на стол.
          Вдруг слабо чувствую на затылке и на спине любопытные, недоумевающие взоры. На затылке даже зашевелился холодок от этих взоров. Наверное, ждут. Думают, что сейчас выкину какую-нибудь штуку. Пусть, пусть! Мне все равно.
          Какая безграничная апатия и усталость охватывает меня! Все, все равно. Что это? Голос?
          — Фейка, чего дурака валяешь? Работать надо.
          Голос точно разрезает апатию и идет издали. Чувствую его как-то странно, точно в полусне. И точно в полусне чувствую, что медленно поднимаю голову и начинаю покачивать ею И чужие, словно не свои слова:
          — Хлеба, хлеба, хлеба, хлеба, хлеба…
          — Фейка, не валяй же дурака!
          — Хлеба, хлеба, хлеба, только маленький кусочек хлеба… Кто-то тронул рукою за плечо. Смутно вижу золотистые волосы заведующей.
          — Довольно. Работать же надо.
          И как-то сознаю, что надо же работать. И где-то еще глубже шевелится стыд, что не удержалась, но голова все качается. Глаза не отрываются от золотистых волос.
          — Хлеба, хлеба, только маленький кусочек хлеба…
          Она махнула рукой, а я осталась сидеть с открытыми глазами. Смотрю в одну точку.
          — Хлеба, маленький кусочек хлеба…
          Потом смутно видела, что Маруська уходила куда-то. Не знаю, когда она опять пришла, но передо мною вдруг кусок хлеба.
          — Фея, ешь!
          Слышу эти слова и хочу что-то вспомнить. Хочу, и не вспоминается. Бессмысленно гляжу на хлеб.
          Откусила кусок хлеба и сразу поняла все. Как тысяча мух, ползет по щекам горячая краска стыда. Встрепенулась как уколотая. Испуганно смотрю на Марусю, но хлеб крепко зажала в руке.
          — Ешь, ешь, ничего, ешь!
          И глаза у ней тоже испуганные, но ласковые. И все еще шепчет еле слышно:
          — Ничего, ничего, ешь, ешь…
          Чувствую, что по щекам текут слезы. Господи, Господи, до чего я дошла? Как нищая, прошу кусок хлеба!
          А тут еще рассерженный голос Елены Ильинишны:
          — Комедиантка!
          Этот голос и явный укор в нем почему-то не возмущают. Но я мучительно вздрагиваю от строгого, возражающего заведующей голоса Маруси:
          — Так не притворяются.
          Весь день не смела поднять головы, а домой шла с чувством, что в душе ничего не осталось.
          Только — голод, голод и голод…


                   27 июня

          Хлебные перебои.
          Нашей жалкой нормы не выдают четвертый день.


                   28 июня

          И сегодня папа хлеба не принес.


                   29 июня

          И сегодня нет. А папа свои полфунта получает.


                   30 июня

          Хлеба не выдают седьмой день. Каждый день похлебка, похлебка и то, что украдем от папы. Он регулярно получает свои бронированные полфунта, а мы? а мы?..
          Сегодня едва дотащилась со службы от трамвайной остановки и сразу легла на кровать. Внутри огромная, серая пустота. Но где-то глубоко в этой пустоте теплится смутная надежда, что сегодня-то, сегодня он принесет за все дни.
          Звонок.
          Встаю, шатаясь. Неужели он принес? Неужели не принес? И вдруг цепенею от страшного, пронзительного голоса мамы, полного невыразимой голодной муки:
          — Опять не принес! Что за анафемская у вас лавка! Скоро с голоду все подохнем!
          И глухо слышен папин голос, злой, раздраженный, мучительный:
          — Что ты кричишь? Разве я виноват? Я сам голодный. Только на полфунте сижу…
          И сразу в страшном голосе мамы безграничная мука и отчаяние сменяются звериной злобой.
          — У тебя хоть полфунта есть! Полфунта, полфунта, полфунта, а у нас и того нет!
          Я слышу, как она с злобной отчетливостью бросает по слогам это «полфунта». Меня вдруг тоже захлестывает слепая, нерассуждающая злоба. Шатаясь, слабая, бегу к двери и бешено кричу в жалкое, растерянное лицо папы:
          — Полфунта, полфунта, полфунта!.. Вам хорошо говорить! Лишних полфунта есть!.. Мы седьмой день ничего, ничего, ничего…
          Я словно хочу выместить на нем всю накопившуюся голодную злобу. Слова так и сочатся жестокостью. Чувствую, какой страшной ненавистью горят глаза. А мама вдруг подхватывает еще с большим безумием:
          — Полфунта, полфунта!.. Хорошо говорить!.. Мы седьмой день ничего, ничего, ничего…
          У мамы такое страшное лицо и такие безумные глаза, что я, на миг поймав их, оцепенела. Что же это? Нехорошо, нехорошо. Ведь отец же он. Ведь ему же негде взять. Но это голос рассудка, а не сердца. Нисколько, нисколько не жаль его!
          А он стоит перед нами и смотрит, как затравленный зверь. Тусклая мука светится во впалых глазах. Конвульсии искажают серое, исхудалое лицо. Вот мелькнули в глазах какие-то гневные, острые искры и опять погасли. И опять в них только мука и страдание.
          Озирается. Обводит, как загнанное животное, мучительным взглядом жену и дочь и, вдруг как-то странно махнув рукой, садится на стул и опускает на руки голову…
          Тоже озираясь на него, мама идет на кухню, чтобы принести несчастную похлебку.
          Как я ненавижу, как ненавижу его за эти полфунта!


                   1 июля

          А папа хлеба не принес и сегодня. Опять повторилась вчерашняя сцена.


                   2 июля

          Хлеба нет и сегодня.


                   3 июля

          Тоже нет.


                   4 июля

          Сегодня папа сказал, что хлеб будет завтра. Свои бронированные полфунта он получает каждый день. Часть съедает еще в заводе, а остаток приносит домой. Но ни с кем не делится, а съедает за похлебкой.


                   5 июля

          Неправда… Сегодня тоже хлеба не принес.
Мы уже не набросились на него с яростным исступлением, а только молча спросили глазами. Так же молча он ответил тусклым, страдальческим взглядом: «нет». И что-то вроде благодарности мелькнуло у него в этом взгляде за то, что мы не мучим его. Он не знает, что у нас нет сил для этого.
          Сели хлебать все ту же несчастную похлебку. Как всегда, папа вынимает из кармана маленький кусочек хлебца. Это остаток от несчастного полфунта. Удивляюсь, как он может терпеть и не съесть сразу. Вот эгоист-то! Даже для себя эгоист.
          И без того маленький кусочек тщательно режет на еще меньшие части. Потом каждую часть густо посыпает солью. Так солоно он никогда не ел раньше. Чтобы побольше выпить кипятку. Тогда в желудке будет полно.
          Нарезал, посолил и разложил перед собою. А Боря не может удержаться и скользит по кусочкам голодными глазами.
          Милый, мужественный мальчик! Он еще находит силы отвернуться. Как же! Это ведь папины полфунта. Просить бесполезно. Но он не может удержать слез. Медленно они точатся из глаз.
          И вдруг папа молча кладет один кусочек перед Борей.
          Положил и избегает смотреть на Борю и на нас. Опустил глаза на остальные кусочки и тщательно уминает пальцем на них соль. Потом усиленно жует хлеб. Но как странно вздрагивают и топорщатся усы на нижней губе! Господи, какие они стали редкие!.. Мокрые, слиплись. И совсем мало волос. А губы совсем бескровные, и лицо бледное, сухое и все в морщинах. А на висках-то, на висках-то! Где же папины волосы? А руки? — страшно взглянуть… А глаза?.. Господи, Господи, бедный папа…
          Милый папа, как его жаль. Он Боре дал кусочек хлеба. Ведь он же добрый. Только у него нет.
          А Боря, избегая смотреть на кусочек, взял его и бессильно замигал полными слез глазами. Мама говорит дрожащим голосом:
          — Ну, ну, не плачь, папа ведь дал…
          Все молчим. От нас тянется к папе что-то невидимое и хорошее.





Роман-дневник Сергея Семенова "Голод", 1922 год (отрывок).





Tags: 1919 год, санкт-петербург, семенов сергей александрович
Subscribe

Posts from This Journal “1919 год” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments