Лобготт Пипзам (lobgott) wrote,
Лобготт Пипзам
lobgott

Categories:

Уголки Москвы (гравюры Ивана Павлова, текст Алексея Сидорова)






Кремль



Москва-река зимой на Берсеневской набережной



У Москворецкого моста



Бабьегородский переулок



Дворик в Даниловке



Успение в Крутицах



Ризположенский переулок



Угловая башня Новодевичьего монастыря



Стены Новодевичьего монастыря



Церковь Феодора Студита (Никитские ворота)



Филипповский переулок, близ Арбата



Кречетниковский переулок. Новинский бульвар



У церкви Ермолая в Б. Козихинском переулке



Дворик на Якиманке



Дом Жуковых на Зацепе



Ворота Александровского сада



Башня-Кутафья



Дворик у Новоспасского монастыря



Будки городовых у Крымского моста



Ворота Нескучного сада



Хрущевский переулок



Дворик Успения в Крутицах



Дом бывш. Пастухова, у Музея Изящных Искусств


        Москву мы полюбили издавна и бесповоротно. Мы, все жители ее, москвичи — люди в общем желчные ныне, своим городом всегда недовольные. Москвич — типичнейший из русских ругатель своего родного места. Москва для него и безобразна, и неблагоустроена (ну, конечно!), и ходят по ней воры и разбойники: там сегодня раздели кого-то на улице; и там из подвала вытащили двадцать восемь трупов; к этому всему прибавит москвич: "у нас еще и не то возможно". Всякие напраслины и всякую хулу нагромоздит он с охотою величайшей на почтенные седины русской столицы. Окутает ее самым злым мороком сотворенных легенд и не успокоится, покуда черной-черной окажется ее слава; и в первом же омывшись солнечном луче, вот она — снова добродушно воссияет над неблагодарным.
        И это все не только про московскую жизнь — скажем — про душу города, трепетно бьющуюся в трамвайных артериях, в сутолоке больших улиц, вспыхивающую электрическими очами, догорающую каким рекламным огнем над площадью; не только про ее мозг, острый на диспуте или на чрезвычайной сцене феноменального театра, — прежде всего и для нас важнее всего, — про ее тело, формы, фигуру: внешность Москвы в ее жителях, как всегда, встречает столько-то зоилов. Раскидистая и размашистая, широкая и нелепая Москва, большая деревня и мировой центр, в ее жителях встретит все то же неблагодарное непонимание, чуть зайдет речь о ее мыслимой красоте. Можно быть уверенным, что девять десятых, — что девять десятых! девяносто девять сотых, — жителей Москвы ее мнят безобразнейшей из всех или вовсе о ее внешности никакого не имеют понятия, будучи слепы к той истинной радости любований, которая рождает художников, детей и возлюбленных. Что поделаешь! — Мы, милые москвичи, соплеменники мои и современники, по улице проходим, влекомые "делами", смотрим под ноги и не видим ничего, что творится вокруг, не знаем, что там вот, там засияло весеннее солнце на златомаковке соседней церкви; что здесь какая-либо самая обычная на первый взгляд решотка узором своим свидетельствует об изысканнейшем мастерстве; что зодчим, причастным гениальности, построен этот вот самый соседний дом, — что —
        О том-то и речь: что "ленивы мы и неблагодарны", что подарили мы, праздно успокоившись на маленьких своих личных позициях, только художнику свое первородное право,— видеть в мире красоту и правду, ковать эстетические ценности из самого непритязательного материала. Его одного мы сделали профессионалом, ему одному дозволили стать специалистом зрительных наслаждений: да будет нам стыдно. Как незрячие кроты, мы с вами, милые москвичи. Вот приедет иностранец, — именно ему, какому-либо Кнуту Гамсуну придется посвящать нас в свою внезапную — и столь понятную — веру, что Москва — один из самых красивых городов в мире. Ему мы поверим, чтобы забыть сейчас же.
        О буднях кто и что скажет? Для перерождения мусора в золото потребен только единый путь — художественный. В общей комбинации невидных и незаметных явлений, нас окружающих, тропа художника проложена верно и безукоризненно. Мы понимаем дело его как организацию сырого материала, даваемого жизнью. В первую очередь, конечно, самых наших московских впечатлений. По переулкам проходя и по распутице перекрестий, по сугробам замоскворецким, в былом Кремле и в каком угодно пригороде — у художника волей-неволей спросим мы о том, на что смотреть и как. Сознательно он, может быть, не расскажет ни о чем. Но показать он сумеет, и, подчинившись его указанию, мы увидим, чего не видели раньше: то, на что мы смотрели ежедневно. Но ведь "смотреть" и "видеть" — две разные ступени одного процесса. И одного ли?
        Для будней представляются характерными — серость, бесцветность, уныние; в искусстве они преображаются в вечный праздник. Мы не мыслим себе будничного искусства. И если мы, доверившись художнику, будем вот — пилигримами в поисках затерявшейся красоты большого города, то поиски наши будут вместе с тем — тоскою по празднику, жаждою воскресения, которое бы увенчало хмурую неделю. И здесь вот и оказывается, что каждый город имеет свою странную скрытую жизнь; что жизнь эта почти не совпадает с жизнью его обитателей; что это вовсе не мистика — говорить о "душе" города; что в поисках истинной сути его мы оказываемся неизбежно вовлеченными в диковинные закоулки самых неожиданных переживаний. Для прозаика и статистика все это — метафизика. Но что поделаешь надо быть смелым: в наших поисках художественного последнего слова, где-то сказанного городом о нем самом, мы неизбежно должны помнить, что человек не только зрительная и рациональная машина — что только напряжение воли, чувства и воображения может нам помочь достигнуть последнего секрета.
        Все это кажется слишком серьезным и неуместным как-то в этих страницах, которые должны говорить о Москве и о нашей к ней любви и о том, что где-то тут рядом, за поворотом, бьется и живет ее большое доброе сердце. Но некие теоретические предпосылки в известной скромной дозе не повредят, представляется. И после того только, как они установлены хотя бы самым беглым образом, мы сумеем задать себе вопрос — как искать скрытую эту в городе его душу, его "художественную волю", сказали бы мы, ибо, конечно, это она определила его конкретность, которую изучать и любить подобает нам ныне и присно.
        Совсем невиданные перспективы открываются перед изучателем и просто влюбленным в родной город его жителем, когда он внезапно учитывает, что он, город этот — произведение искусства. То-есть, что не случайно то или иное в нем явление, что многое непонятное — есть результат большого и серьезного мастерства. А восприятие чего бы то ни было как художественного произведения сейчас же потребует, чтобы мы помнили о тех законах, по которым вообще создается форма. То-есть о композиции и конструкции — ну, хотя бы городского плана.
        Именно с этой точки зрения было бы интересно просмотреть столицы мира. Именно, следуя за этими целями, интересно было бы постараться понять, почему одна улица крива, и пряма другая; почему именно здесь кончается переулок, и именно вот там стоит церковка или памятник или фонарный столб. Случайностью — и только — мнятся все эти расположения обычным зрителям. И — конечно — напрасно. Древние города, которые поистине художественными произведениями дошли до нас, доказывают тысячекратно, что в каждой детали их налицо закономерность. "Что город, то норов": каждый центр жизни народной оказывается для внимательного глаза имеющим свою художественную задачу. Ее определение представляется трудным и парадоксальным для обычного сознания. Но с какою-то степенью осторожности можно же говорить, что есть города с сердцем, с художественным центром, вокруг которого все построено и живет; что есть города с "спинным хребтом", вытянувшиеся вдоль основной артерии; что, при всех изменениях и отступлениях, есть города-амфитеатры и города — шахматные доски; что первичной художественной задачей Рима была, быть может, организация холмистой поверхности (недаром Рим — классический город лестниц), — и так до конца. Нет, не будни вскрываются здесь для внимательного взгляда. Мы провидим высочайшее творческое напряжение величайшего из всех художников — Жизни, когда мы следим равномерно-ритмическое развитие города в веках. Не будни, потому что когда мы встречаемся с подвигом вневременного почти творчества, у нас невольно захватывает дух.
        ...И это все по поводу Москвы? Доброй нашей старушки — матери и няни?
        Сравнение — вот основное орудие анализа, который хочет быть научным и художественным. Москву привыкли сравнивать с Ленинградом. Тот, город красавец и щеголь, выстроен весь по строгому плану, умный и стройный. Есть определенные в нем проблемы, и решение их — безукоризненно и четко. По сравнению с ним Москва, конечно, беспланна, нелепа, разбросана и хаотична. Но не до конца же. Если что скажет настоящий анализ, так это о том, что в Москве противопоставлен стройной строгости Ленинграда — организм произведению мастерства. О, не бездушен Ленинград! есть в нем очень определенная и законченная внутренняя жизнь; никогда не стали бы мы клеветниками на город Пушкина, Достоевского и Блока. Но весь Ленинград — действительно образцовое произведение мудрого и безошибочного зодчего. В Москве — городе, как и в московском искусстве вообще, чуется живописная больше, нежели архитектурная стихия. В московском силуэте нет слишком четких линий Невской набережной. Может быть, поэтому так бесконечно интересно изучать в Ленинграде его композиционные замыслы — его строй в самом буквальном смысле слова, а в Москве — что-то иное. Конечно, и Москва имеет свою композицию: порою, проходя по Воздвиженке и видя, как безукоризненно завершена перспектива ее кремлевской башней, или даже в новой какой-либо улице — на Тверской-Ямской, любуясь широкой и просторной далью, означенной ажуром трамвайных столбов, или остановившись на Лубянской площади, где так безукоризненно выбрано место для фонтана, — мы невольно и неизбежно учитываем и здесь, в "большой деревне", наличие своеобразных планов и закономерностей. Но все же это представляется достигнутым не сознательно, а случайно, не в порядке мастерства, а в порядке удачи. Москва — бесконечно живое, гораздо живее Ленинграда, тело, и если не имеет оно правильности черт "Северной Пальмиры", то искупает бесконечной миловидностью иных обличий, несказуемым и, боимся, внятным только любящим родину свою бескорыстно и до конца очарованием добродушия, простоты, некоей наивности.
        В конце концов не только композиционными и конструктивными задачами исчерпывается искусство. В нем есть ряд иных сторон — и можно было бы очень интересными противопоставлениями выявить разницу в этом отношении различных вариантов изобразительного мастерства. Мы говорили об искании в городе искусства, т.-е. — по существу — о переживаниях, в связи с распланировкой и отдельными частями города, художественной чистой радости. Нам представляется, что в Ленинграде композиционные моменты стоят на первом плане, а в Москве — ну, нравная старушка стала бы даже противиться, если бы ее анализ разложил по основным каким-либо четким линиям. Там архитектоника — признаем здесь живописность. Понятие это — самое многопланное, и если держаться точного смысла слова, устанавливаемого учеными нашими германскими учителями, то оно, конечно, не будет заключать в себе только одной красочности. Что такое — "живописность"? — Перетекающие, несказанные, неуловимые формы, которые вот — пятно, и вот — четкий узор, сознательная неясность и глубинность, единство, которое сливает в пятна разделенное ранее на отдельные части: свето-тень и, конечно, краска. Мы здесь нарочно уже говорим как можно проще. И все это — о Москве. В конце концов и в самой общей композиции московской можно было бы учесть те же самые принципы. Московские улицы в типичном нешироки и не проведены по линейке: ломаются и гнутся, опускаются и поднимаются, образуют неожиданные повороты и углы, — так было и так останется, по всему вероятию, еще долго.
        Но вот если мы в "живописности" (ах, это вовсе не бог знает какая Америка!) утвердили особенности Москвы как художественного организма, то где ее, живописность эту, искать? — Именно здесь подчиняемся мы художнику. И, взяв нас за руку, друг наш уводит нас в невиданные закоулки — в поисках того чудесно интимного, что он склонен назвать "уголками", где — скромная и невнятная — перед нами открывается неожиданная красота, где родившаяся радость тем более оказывается настоящей, что мимо этих "уголков" все мы проходим сотни раз, не замечая их прелести. Художник приглашает нас "на экскурсию". Ведет нас к самой скромной, "спрятавшейся" Москве. Она, эта Москва, может быть, "уходит". Может быть, не в этих мирных закоулках будет ее последняя ценность перед лицом будущего, которое тут же и теперь же кипит на площадях и в домах Совета. Но были бы мы поистине неблагодарны и недостойны, если бы отказались следовать за художником в его чудесном путешествии "по уголкам".
        Кривится кривая улица. Скошенные полудеревянные еще домишки разъехались вдоль и вбок. Идешь, недоумевая. Замоскворечье — глухая провинция — развертывает все более или менее затхлые страницы нудной и мирной, все еще патриархальной жизни, не жизни даже, а просто существования. Здесь, в переулках, забудешь, что близко буйная фабрика к небу гордо поднимает трубы, что в чугунном дыму близко рождается небывалая жизнь. Эта Москва — вневременная. Сюда, на Бабий-городок, на Зацепу (одни чего стоят имена!) только очень упрямая воля собирателя красоты может пригласить случайного посетителя. Но художник нас именно сюда позвал недаром. Именно здесь, в полупровинциальной столице показывает он нам свои самые заветные сокровища.
        Прежде всего — церкви. О, пусть заглохнут колокола, и опустеет древняя храмина: у московских сорока сороков оправдание в их живописности. То, что показывает нам художник, не есть вовсе что-либо чрезвычайное с точки зрения столь ныне требовательной истории древне-русского искусства. Не великими, пусть безымянными зодчими и не в славные эпохи московского строительства воздвигнуты эти зачастую просто игрушечные церковки. Интересы архитектора, историка искусств и коллекционера живописных впечатлении оказались с самого начала решительно расходящимися. Одного пусть интересует строгая тектоническая деталь, другой пусть волнуется над вопросом, в какое время пристроена эта вот нашлепка. Нас художник ведет не к фасаду и не к самому выигрышному для здания пункту. "Наклонитесь вот сюда". — Нас заставляет он прятаться в закоулки и смотреть на башни и купола обязательно сквозь ветки зелено-кудрого или опушенного снегом дерева. Нас он подведет к башне и к стене в часы сумеречные, когда все детали исчезают в силуэтных пятнах. Покажет, как узорятся главки и кресты на фоне мирных предзакатных облаков. — И ему мы не будем неблагодарны.
        Замоскворецкие церковки! — Вот святой Мирон на Бабьем-городке; он простоват и чудесен, видный в сочетании с деревянными стенами какого-то флигеляю. Вот церковь Успения в Крутицах подняла светлый свой, похожий больше всего на пасху творожную шатер над забором, стеною и суком дерева об'единяя дворик, дощатый флигелек, ворота и окна в неразделенное единство. Вот в Ризположенском переулке у Калужских ворот три стройных-стройных башенки с шлемовидными куполами. А вот мы у заставы, и перед нами под'емлется целый город, немного игрушечный и трагический, потому что это — город мертвых: монастырь. Почти величаво под'емлется перед нами силуэт Донского. Справа — более низкий купол и еще один; слева — купа деревьев уравновешивает широкий конструкционный треугольник. И мирные облака над кладбищем, — здесь грустно.
        Через Москва-реку не так далек Новодевичий — и художник, памятуя о власти и о праве жизни над смертью, не вводит нас в его стены, а ведет вокруг, выдвигая одну за другой круглые прочные башни.
        А то и в центре, в самом сердце оголтелой торговой Москвы найдем мы новые уголки, новые церковки. Вот у Никольской маленькая Троица-на-полях, справа и слева сжатая домами — кто ее видел? Вот по линии бульваров, начиная с Пречистенских переулков, где порою можно найти совершенно чудесные церковные силуэты, через маленькое розовое Иерусалимское подворье в Филипповском переулке к церкви св. Федора Студита у Никитских ворот; здесь художник и собиратель уголков встретится с любителем старины, археологом и зодчим. Абсиды древнего храма набухают и косятся. Невысокая шатровая колокольня еще очень скромна. Но как налюбуется глаз игрою арочек и столбиков, переплетенных жгутообразно окон, пестреющего узора под карнизом? А вот через Кречетниковский переулок мы поднимемся ко второму опоясавшему город кольцу — Садовой. Здесь особенно прельстителен будет проблеск белой церковки между деревянными домиками и широкими ветвями деревьев. Пойдем налево. В Девятинском переулке, что у Новинского бульвара, мы увидим, как над грязно-белыми сугробами будничной московской зимы торжествуют вертикали ограды колоколен и обнаженных деревьев, которых слева уравновесит стройный фонарный столб. Пойдем направо. У церкви Ермолая на Большой Садовой нас встретят четыре ярких глаза в каждом из окон, — и снова стройный ритм надкупольных крестов и вечернее небо, полосы свои тянущее меланхолично. Художник показал нам так немного — но так искусно.
        Собирателем уголков невольно становишься после самой первой с ним прогулки.
        Войдем в этот маленький дворик; из дворика лучше всего будет видно, как — это мы уже угадали — маковки и шатры соседних церквей поднимаются над оснеженными какими-либо возами, крышами, сучьями голых деревьев. Может быть, во дворике самого художника остановимся мы, глядя, как увековечивает его глаз, приглядевшийся, конечно, деревья, сугробы и галок на них. Из всех уголков Москвы "дворики" оказываются самыми интересными потому, что, конечно, наиболее интимными. Но к наблюдению повседневности Москвы провинциальной художник нас пока что не приглашает. Именно здесь чудесно оказывается он изобретательным и ведет нас к невиданной нами раньше красоте. Что есть Москва классическая и ампирная, строгая и стройная, которая не уступит Ленинграду — это мы знали. Но увидеть ее с неожиданного самого угла — дано, быть может, не всем. Доверимся руководителю нашему. Он покажет нам такое простое и такое чудесное крыльцо дома Шишкиных в Старо-Монетном переулке — ибо мы опять за Москва-рекой. Вот на Зацепе безукоризненно красивый Жуков дом. Предание укажет, что здесь стоял штаб Наполеона во время двенадцатого года, — не будем любопытствовать о том, кто его построил. Обратим внимание, как неожиданно выигрывает его красота оттого, что художник предлагает нам встать несколько в стороне от центральной линии фасада, — на первом плане помещает палисадник и ворота...
        Ворота того же дома в Жуковом проезде как будто — такая проза; но нет — обратите внимание, как чередуются светлые выпуклые пятна каменной стены с темными воротами, как удачно сдерживающей скобкою свешивается слева ветка. А вот другие ворота — на этот раз усадебного типа они ведут в Нескучный сад; ограда мерно чередует столбики свои; прошлая жизнь ушла, пустынно вокруг.
        Соседняя знаменитая дача Мамонова, так безукоризненно расположенная на Москвой, пуста и оставлена, меланхолично подъемля белый фронтон над рядом стройных колонн. Более жилой и энергичный как-то вид у старого Английского клуба. Здесь устроен Музей Старой Москвы, здесь собираются библиофилы. Ныне там чудесно и буйно восторжествовала современность выставкою "Красной Москвы". Художник и здесь умеет уберечь нас от неизбежной суховатости архитектонического фасадного вида: ряд колонн сокращается, уводит глаз вдаль, легкая живописность достигнута. Это умение художника пригласить нас войти, заинтересовать таинственностью не видной и не изображенной дали делает его особо ценным путеводителем. Вот перед нами полуоткрываются узорные ворота Александровского сада. Это удивительно красивый и четкий мотив, кроющий за собою какой расплывчатый туман? Мы вошли; перед нами (пройдем немного) встанет из-за деревьев нелепая и милая башня Кутафья, дорогая — верим — сердцу каждого москвича. Она нарочито будет чуть бесформенна, — живописцу, по всей вероятности, так и будет любезнее. Наш художник не архитектор.
        Наше странствие кончается пока на берегу Москва-реки. Пусть будет вечер, и волны будут взволнованы рябью, отразившей закат. Черный силуэт Кремля поднимается заключительною виньеткой. Но нет —
        А о жизни разве забыл художник? Разве уголки Москвы не кроют прежде всего неумолчной суеты народа малого и большого? У того же Замоскворецкого моста, с которого мы только что наблюдали кремлевский силуэт, разместился знаменитый Грибной рынок. Художника не интересуют все мелочные детали старого и подробного реализма. Он и здесь ищет и находит всего прежде комбинацию светлых и темных пятен. Люди идут, уходят, пришли, покупают; на первом плане сдержано все крепкими линиями палатных веревок. В московских уголках все-таки лучше воспринимать жизнь спокойную и мирную — вот так, как остановились извозчичьи клячи на дворе Петровского монастыря. — Жизнь! она не всегда и необязательно в искусстве связана с фигурой человека. Она здесь царит в неряшливых "натюрмортах" у Новоспасского монастыря за Москва-рекой и в этих вот (существующих ли еще?) буйках у Крымского моста, где раньше грелись городовые. В чем она? — в некотором ли невыражаемом словами уюте всех этих маленьких построек, в следах ли дороги, или сумятице по-российски неаккуратного труда?
        Но она торжествует в беспредметной динамике Краснохолмского моста, устремленного вдаль над баржами, — как хитроумно обрезал художник его правое окончание! Но наконец, наконец мы снова в Замоскворечьи, — наша экскурсия пришла к концу. Лошадка у чайной спокойно ждет своего хозяина. Нас опять обволакивает добросердечие большой деревни.
        Остановимся здесь — мы дома.
        Так мало? — Как много! — Уголки Москвы нами взяты поистине наугад. Что они вскрыли об искусстве города? Разве то только, что истинную красоту Москвы надо искать в закоулках, в самых неожиданных перекрестьях, в двориках и переулочках? Не берет ли сомнение в том, что истинной художественности мы и не встретили в путешествии нашем?
        Признаемся по секрету: быть может. Но кто из тех, кто вслед за художником пропустил перед глазами малую эту панораму, не полюбил хотя бы на йоту больше нелепую и вечно милую, всегда неожиданную и добродушную — вновь повторим — косолапую и неуклюжую, родную Москву?



Ворота дома Жуковых на Зацепе


Очерк А.А.Сидорова написан в апреле 1922 года, книжка издана предположительно в 1925-ом.



Другие работы И.Н.Павлова можно посмотреть здесь


Tags: москва, павлов иван николаевич, сидоров алексей алексеевич
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments