Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

Лобготт Пипзам

Не люблю я женщин



          Не люблю я женщин, действительно… В Житомире много случаев было: и хохлушки, и польки, и чистокровные русские. По всем бульварам, по всей реке «шу-шу, шу-шу», сегодня с батальонным адъютантом, завтра с семинаристом, послезавтра с ветеринарным студентом, благо у него воротник литого серебра под драгуна. Уж такого непостоянства женского, как у нас в Житомире, и в Венеции не найдешь (предполагаю, ибо в самой Венеции не довелось быть).
          Петербургские, по совокупности климатических условий, может быть, и постояннее. Но игры никакой, одна практичность. На Службе сборов ошибку в накладной поможешь соседке найти, сейчас же она к тебе, как раковина к кораблю, приклеится, внизу в буфете в кандидаты тебя произведут и на законный союз во всех этажах намекают.
Collapse )

Лобготт Пипзам

1919 год. Петроград


                   25 июня [1919 года]

          Чтобы добраться до почтамта, мне нужно полтора часа, да обратно столько же.
          Из них на трамвай уходит всего двадцать минут. Но мучительно медленно, шаг за шагом, плетусь от дома до трамвайной остановки, а потом от Михайловской площадки до почтамта. Прихожу разбитая, усталая до невозможности. А тут еще надо смеяться, шутить, а то подумают, что я голодная.
          И чем дальше, тем труднее становится выдерживать себя. Если бы они знали! Какая мука отвечать такой же шуткой на их бессмысленные, глупые шутки. Ведь сердце болит. В голове пусто. В желудке — тоже.
          А сегодня не выдержала. Голод сломал меня.
          Пришла особенно усталая. Не могла даже поздороваться. Села за стол и сразу же обмякла, обвисла. Закрыла глаза руками и положила голову на стол.
          Вдруг слабо чувствую на затылке и на спине любопытные, недоумевающие взоры. На затылке даже зашевелился холодок от этих взоров. Наверное, ждут. Думают, что сейчас выкину какую-нибудь штуку. Пусть, пусть! Мне все равно.
          Какая безграничная апатия и усталость охватывает меня! Все, все равно. Что это? Голос?
          — Фейка, чего дурака валяешь? Работать надо.
          Голос точно разрезает апатию и идет издали. Чувствую его как-то странно, точно в полусне. И точно в полусне чувствую, что медленно поднимаю голову и начинаю покачивать ею И чужие, словно не свои слова:
          — Хлеба, хлеба, хлеба, хлеба, хлеба…
          — Фейка, не валяй же дурака!
          — Хлеба, хлеба, хлеба, только маленький кусочек хлеба… Кто-то тронул рукою за плечо. Смутно вижу золотистые волосы заведующей.
          — Довольно. Работать же надо.
          И как-то сознаю, что надо же работать. И где-то еще глубже шевелится стыд, что не удержалась, но голова все качается. Глаза не отрываются от золотистых волос.
          — Хлеба, хлеба, только маленький кусочек хлеба…
          Она махнула рукой, а я осталась сидеть с открытыми глазами. Смотрю в одну точку.
          — Хлеба, маленький кусочек хлеба…
          Потом смутно видела, что Маруська уходила куда-то. Не знаю, когда она опять пришла, но передо мною вдруг кусок хлеба.
          — Фея, ешь!
          Слышу эти слова и хочу что-то вспомнить. Хочу, и не вспоминается. Бессмысленно гляжу на хлеб.
          Откусила кусок хлеба и сразу поняла все. Как тысяча мух, ползет по щекам горячая краска стыда. Встрепенулась как уколотая. Испуганно смотрю на Марусю, но хлеб крепко зажала в руке.
          — Ешь, ешь, ничего, ешь!
          И глаза у ней тоже испуганные, но ласковые. И все еще шепчет еле слышно:
          — Ничего, ничего, ешь, ешь…
          Чувствую, что по щекам текут слезы. Господи, Господи, до чего я дошла? Как нищая, прошу кусок хлеба!
          А тут еще рассерженный голос Елены Ильинишны:
          — Комедиантка!
          Этот голос и явный укор в нем почему-то не возмущают. Но я мучительно вздрагиваю от строгого, возражающего заведующей голоса Маруси:
          — Так не притворяются.
          Весь день не смела поднять головы, а домой шла с чувством, что в душе ничего не осталось.
          Только — голод, голод и голод…
Collapse )

Лобготт Пипзам

Про Москву


         А Москва была чудесная! Румяная, вальяжная, сытая до отвала, дородная — настоящая русская красавица! Поскрипывала на морозе полозьями, покрикивала на зазевавшихся прохожих, притопывала каблучками. По горбатой Тверской весело летели тройки, пары, лихачи-кудрявчики.
         — Пади!.. Берегись!..
         В узеньких легких саночках, тесно прижавшись друг к другу, по вечерам мчались парочки, накрытые медвежьей полостью. В Охотном ряду брезгливые и холеные баре иногда лично выбирали дичь к обеду. Там торговали клюквой, капустой, моченой морошкой, грибами. Огромные осетры щерили зубы, тускло глядя на покупателей бельмами глаз. Груды дикой и битой птицы заполняли рундуки. Длинными белыми палками висела на крючках вязига для пирогов. И рано утром какой-нибудь загулявший молодец (в голове шумел вчерашний перепой) подходил к продавцу, стоявшему у больших бочек с квашеной капустой, низко кланялся ему в ноги и говорил:
         — Яви божескую милость! Христа ради!
         И продавец, понимая его душевное и физическое состояние, наливал целый ковшик огуречного рассола, чтобы молодец похмелился. И ничего за это не брал!
Collapse )

Лобготт Пипзам

Маруся и Жоржик




Милославский: "Что вы его слушаете, товарищи! Мы с маскараду, с парку культуры мы и отдыху!" (Михаил Булгаков. "Иван Васильевич" (наброски из черновой тетради). 24 сентября 1935 года).

Collapse )